Вчера вечером моя дочь позвонила из школы-интерната в состоянии праведного негодования и крайнего возмущения. Насколько я понял, нескольких учеников попалили за выпивкой, вследствие чего все развлекательные мероприятия были отменены вплоть до конца семестра.
“Это так, типа, ну знаешь, так несправедливо”, причитала она. И, разумеется, была права. Несправедливо, когда невиновных наказывают за грехи виноватых. Но это и хорошо, потому что когда она окончит школу и войдет в реальный мир – там она столкнется с такой же несправедливостью.
Один мужик начинает палить направо и налево из пистолета – и вот уже вся олимпийская сборная Британии по стрельбе вынуждена тренироваться в Бельгии. Один молокосос врезается на своей Vauxhall Nova в автобусную остановку – а все мы вынуждены платить втридорога за страховку. Один мужик решает напичкать свой кроссовок взрывчаткой – и теперь все мы должны раздеваться каждый раз, когда хотим попасть на самолет.
Безусловно, проблема заключается в том, что сегодня – из-за всякого малодушной ерунды – выбор наказаний, доступных правительствам и школам, чрезвычайно ограничен. Вешать нельзя. А также потрошить и четвертовать. Виселицы исчезли – вместе с ядом.
Я не являюсь сторонником смертной казни, но мы наверняка способны на нечто лучшее, чем банальные выписывание штрафов, тюрьму и браслет Asbo на лодыжке (gps-маячок для условно-осужденных, с помощью которого полиция может контролировать все перемещения опасных для общества элементов без необходимости сажать их в тюрьму – прим. перев.). Почему бы не вытатуировать что-нибудь подходящее на лице преступника? Или заставить его какое-то время ходить по улицам голым? Или проверить, как далеко он сможет протащить машину за тросы, привязанные к векам?
У меня даже для футбола есть соображения. Когда соперник касается лодыжки Роналдо, он падает, схватившись за лицо так, будто его окунули в чан с кислотой. Это нарушает ход игры и может закончиться назначением несправедливого штрафного удара.
Что я хотел бы предложить – так это признать, что у любого игрока, который испытывает столь нечеловеческую боль, – просто нет будущего, и что его нужно добить. Нет, правда. На каждом матче должен присутствовать ветеринар, и любому, кто извивается на земле, словно блузка толстой девчонки, необходимо выстрелить в затылок из пневматической пушки («Старикам здесь не место» смотрели?;-) – прим. перев.). Это – не смертная казнь. Это – снисхождение.
К сожалению – по разным на то причинам – невозможно усыплять детей каждый раз, когда они плохо себя ведут. Или вытатуировать “лузер” у них на лбу. Так что же нам делать?
Меня часто наказывали в школе – в основном за то, что я отказывался играть в крикет. Я не видел смысла в этой игре. Сидишь на месте часами – с жуткой сенной лихорадкой – а потом тебя просят встать перед тремя палками, пока здоровенный детина по имени Фил Лауэлл швыряет по ним тем, что иначе как камнем не назовешь.
Это было нелепо, а потому каждую неделю я соглашался на два часа оставаться после уроков. Это происходило в помещении, а значит – лихорадка была не такой сильной, шансы потерять все зубы сводились к минимуму, да и длилось оно всего два часа. А не два года.
Получается, что оставаться после уроков было в радость. Так, а как насчет телесных наказаний? Хммм. Представьте себе такую картину. Есть некий завуч, который, скорее всего, “холостяк”, и который в тихой комнате, за закрытой дверью, шлепает тростью по заднице привлекательного 14-летнего мальчика. Ей-богу, ни дать ни взять – первая страница «Руководства для католических священников» Макса Мозли.
В школе нас всех били довольно часто, пока один мой друг не нашел способ, как положить этому конец раз и навсегда. Когда его ловили — ой, даже не знаю — за то, что ходил по стройплощадке без каски – или за какую-то другую чушь – его вызывали в кабинет директора и приказывали нагнуться над стулом, после чего он спускал штаны и обнаруживал под ними пару черных атласных девичьих трусиков. А потом – чтобы окончательно добить бедолагу-директора – после первого удара он начинал возбужденно стонать: “Еще!..”.
Чтобы вы даже не сомневались – следующие пять ударов были больше похожи на похлопывания, а впоследствии порку и вовсе отменили. Причем ее не возобновили даже тогда, когда я украл у шестого класса телевизор и выставил его на ежегодный школьный благотворительный аукцион… занимаясь при этом непростительным, гнусным актом жевания жвачки.
Итак, получается, что оставаться после уроков – это удобно, порка – двусмысленна, а более замысловатые наказания не получат одобрения родительских групп. Что же остается делать современной школе, когда один из ее учеников нарушает правила? Любые выговоры будут лишь вдохновлять на новые свершения, публичное унижение – это круто, а все остальное запрещено нытиками.
Худшее наказание, которое я могу придумать для ребенка – это скука. Заставить его заняться чем-то невыносимо нудным, чем-то, что не приносит результата — неким подростковым эквивалентом раскалывания камней. Вот что я сделал бы с современными нарушителями. Окунул бы их с головой в скуку.
Позвольте объяснить по-другому. Худшее наказание, которое я когда-либо получал – это написать 1,000 слов о содержимом шарика для пинг-понга. Это был ад.
Как ни странно, однако – хоть тогда это и казалось совершенно бессмысленным, на этой неделе оно мне очень даже пригодилось. Потому что написание 1,000 слов о содержимом шарика для настольного тенниса как следует подготовило меня к написанию 1,000 слов о Mazda6 Sport.
На самом деле, я уже написал 862 – причем еще даже не начинал.